Степан Исаакян
Истории успеха - Истории успеха людей шоубизнеса

степан исаакян

В квартире народного артиста Степана Исаакяна-Серебрякова — всюду бегемоты. Мягкие тряпичные, каменные, глиняные, фарфоровые, пластмассовые. Это память о его аттракционе, о лучшем актере и верном друге — бегемоте Мануке (по-армянски — «малыш»). А вот и фотографии Степана Исаковича рядом с любимцем. Бегемот всюду кажется большим и добродушным, этакий мультяшный герой.

Но не нужно думать, что в работе дрессировщика все так просто и безоблачно. Не зря же до Степана Исаковича бегемотов у пас никто не дрессировал. Да и у него самого всякое бывало...
Степан Исаакян. Я работал с двумя бегемотами — Мануком и Шаманом. Старший, Манук, был настоящим премьером, звездой, но с простым характером. Спокойный и толковый бегемот, уж если нападал, то в открытую. А Шаман — меньший по размеру по натуре сплетник и стукач.
В 68-м году мы гастролировали в Ялте. Однажды на репетиции Шаман не захотел выполнять команду и забежал, спрятался за широкую спину Манука. Я дал ему команду уйти, но он тянул время. Позже я понял, что Шаман просто почувствовал, что у главного бегемота в тот день редкостно плохое настроение и боялся повернуться к нему спиной.
И вдруг Манук вскочил на ноги, чтобы ринуться на Шамана. Я был готов к этому и встал между ними. Шаман, почувствовав мою защиту, резво затрусил к выход}7. Рассвирепевший Манук всю свою двухтонную ярость обрушил на меня. А шея у бегемота, на первый взгляд неловкого и неповоротливого, устроена так, что он легко может крутить ею направо-налево чуть ли не по всей окружности. Все, что я успел сделать, это отвернуть голову, чтобы не получить удар в лицо. А он схватил меня пастью поперек тела и поднял в воздух. Для него, тяжеленного, мои восемьдесят кэгэ — сущий пустяк. Держа меня в пасти, он рванулся к прутьям металлической решетки, ограждавшей манеж, и с ходу ударил о них. Затем отбежал — и второй, и третий раз ударил. Решетка погнулась, и какие-то прутья даже лопнули. Рабочие, ничего подобного за десять лет нашей работы не видевшие, в первое мгновение растерялись.
Позже они мне рассказывали, что, находясь в пасти Манука, я не переставал его уговаривать, увещевать: «Лечь! Манук, лечь! Манук!» Но он тогда в ярости ничего не слышал. Однако опомнились рабочие и пустили в ход все, что у них было под руками: метлы, грабли. Под градом ударов Манук, не привыкший к такому обращению, остановился, выплюнул меня на манеж и лег рядом. Я нашел в себе силы, чтобы встать и отвести его в клетку. После сделанного ярость бегемота улеглась, и он послушно отправился восвояси.
А мне вызвали «скорую», укололи и отправили в больницу. Врачи, увидев пациента, всего в крови, решили сделать новокаино-вую блокаду, как при шоке. Но я отказался. Один из врачей спросил:
— Как же это вас угораздило получить столько рай сразу?
— Это бегемот, — ответил я.
— Смотри, он еще шутит.
В тот же момент в комнату вбежал побелевший директор цирка. Врачи поняли, что это не шутки, и срочно начали меня латать. В больнице я провел неделю, а потом сбежал. В полном смысле этого слова.

Жена тайком принесла одежду, ассистенты подогнали машину и... «скрылся в неизвестном направлении».
Пока я отлеживался, все время думал, день и ночь, как пройдет моя встреча с «агрессором». Ассистенты, навещавшие меня, рассказывали о поведении Манука. Первые дни после инцидента он перестал есть (хотя раньше не страдал от отсутствия аппетита), не реагировал на голоса окружающих, погружался с головой в воду и долго из нее не показывался. Одним словом, впал в депрессию. Каку людей. Многие друзья мне советовали: «Брось ты к черту этого Манука. Работай пока с Шаманом. Потом подберешь себе другого бегемота». Но я не мог оставить Манука, которого взял маленьким (по бегемотьим меркам) розовым комочком.
И вот через два месяца наша встреча состоялась. Мы оба делали вид, что ничего не произошло, что просто так сложились обстоятельства — старые друзья долго не виделись. Уж не знаю, как мне удавалось играть эту роль, но по поведению Манука чувствовалось, что он ощущает себя виноватым. Я в течение недели регулярно заходил к нему в клетку, всем своим видом и добрым, даже ласковым обращением показывая, что не сержусь, что в нашей размолвке виноваты мы оба. Манук оттаял, и мы с ним проработали вместе еще долгих восемнадцать лет...

ПЕРЕЕЗД В ТИФЛИС

Я родился вскоре после революции в маленьком древнем армянском городе Алек-сандрополе. Так он стал зваться в XIX веке, когда Николай I, посетивший его, решил увековечить имя своей жены Александры Федоровны. После смерти Ленина город переименовали в Леыинакан. А когда Армения стала независимой, он вернул свое старинное имя — Гюмри.
Отца моего звали Исак Николаевич Серебряков. Чистокровные армяне и с русской фамилией — любопытно? Дело в том, что наши предки были серебряных дел мастерами. И вот как-то русские богомольцы-монахи уговорили двух братьев уехать в Россию, где они обосновались в одном из монастырей. Но фамилия Арзатбадян (ар-зат по-армянски — «серебро») для русского уха звучала сложно и непривычно. Поэтому их стали звать Серебряковыми. Один брат позже вернулся в Армению, где так и оставил себе русскую фамилию.
Страшным испытанием была Гражданская война. Отец — эсер, а брат его Константин — большевик. Но между ними сохранялись добрые отношения. Когда дядя по заданию партии пробрался в Алек-сандрополь, отец его не выдал. Но после общения с начальником контрразведки майором фон Таде отец разволновался и умер от сердечного приступа. И во время войны не всегда умирают от пули. Мне тогда был лишь годик, а отцу — двадцать восемь. Его отпели и похоронили на воинском кладбище.
Девятнадцатилетней маме, ее звали Ару-сяк, трудно было одной, она решила уехать в более спокойный и благополучный по тем временам Тифлис, где жила ее сестра—тетя Люся, ставшая мне второй мамой. Тифлис — удивительный, многонациональный город.
Какие у нас были учителя, какие друзья, какие истории! А один день у меня получился совершенно особенным.
«Собирайся! — сказал мне дядя Аветик. — Я хочу показать тебе город. А потом...»— и он загадочно улыбнулся. Мы поехали на рынок, точнее — на базар, как говорят на юге. Я был поражен этой бурлящей стихией. Дядя купил мне нитку вареных каштанов, которые можно было накинуть на шею и отгрызать по одном)'. Знаете, я и сегодня люблю ходить на Ленинградский рынок, что недалеко от дома. Но его и близко нельзя сравнить с тем тифлисским базаром.

«Ну как, не устал?» — спросил дядя, когда мы вышли с базара. На самом деле у меня просто рябило в глазах, и голова шла кругом от обилия впечатлений. Но я же помнил, как дядя сказал «Апотом...». И потому энергично замотал головой. Поедая каштаны, я и не заметил, как мы оказались рядом с деревянным зданием. У кассы стояла очередь. Дядя купил билеты, и вот мы внутри. Было темновато, раздавались приглушенные голоса и вдруг вспыхнул свет, заметались прожектора, грянула музыка. Из-за тяжелого плюшевого занавеса на сцену вышли люди в красивых одеждах, с золотыми пуговицами, аксельбантами. Я сразу вспомнил старые фотографии, на которых был снят мой отец с родственниками-военнослужащими. Но конечно же мне тогда униформисты показались намного более красивыми и яркими.

ЦИРК КАК ЧУДО

Это был главный сюрприз — цирк. Как я визжал от восторга от акробатов-эксцентриков, как боялся за воздушных гимнастов, как заливался от клоунских реприз! Со мной творилось что-то невообразимое. Три часа пролетели, как один миг. Я вышел из цирка ошеломленным. «Степа-джан, Степа-джан», — окликал меня дядя, пытаясь узнать о моих впечатлениях. Но я ничего не слышал. Тетя потом вспоминала, что даже ночью я вскакивал, размахивал руками, кричал. Родители даже начали опасаться за мое здоровье. Но через несколько дней беспокойство прошло, а любовь к цирку — осталась.
Через много лет у Феллини я прочел слова, поразившие меня полным совпадением ощущений: «В ту ночь и во многие последующие на протяжении ряда лет мне снился цирк. В этих снах мне казалось, что я нашел свой дом».
...Девушку, мою одноклассницу, с которой я дружил, звали Эмма. Она поехала в Баку к своей сестре, где собралась поступать в вуз. Оказалось, что вступительные экзамены легче всего сдать в фармацевтический институт. И я поехал вслед за ней. Студенческая жизнь очень понравилась. Но длилась она недолго. Не прошло и месяца, как грянул приказ наркома обороны СССР маршала Тимошенко о призыве в армию всех лиц, достигших 18-летнего возраста. Шел 1938 год. Служил я в Подмосковье, в легкотанковой бригаде. Воинская служба — не фунт изюма. Но мне, возможно, было чуть полегче, потому что я неплохо рисовал и заделался армейским художником. А куратором у нас был сам Буденный.

СОЛДАТСКАЯ ЖИЗНЬ

Самым страшным приключением в армейской жизни был выстрел... в Сталина. Как-то утром я чистил свой наган. Почистив, начал заряжать его патронами. И только вложил в гнездо первый патрон, как позвонила одна знакомая прелестница. Поболтали минут пятнадцать-двадцать. Такие разговоры очень поднимают настроение. Я, обо всем забыв, вернулся к нагану. Взвел курок, навел дуло на стоявший в углу бюст Сталина и... раздался выстрел! Как это?! Что?! Я же совсем забыл про тот патрон! А голова Сталина разлетелась в гипсовую крошку.
Легко представить, чем это грозило в то время. Моего родного дядю, того самого Аветика, называвшего себя беспартийным большевиком и всегда защищавшего Советскую власть, арестовали в 1937-м. Он так и погиб где-то в лагере под Вяткой. А еще в семье были родственники, жившие за границей. И мы перестали говорить о них, выбросили присланные ими замечательные американские акварельные краски, цветные карандаши.
И вот я остался наедине с расстрелянным мною бюстом Сталина. Я тогда проявил удивительную смекалку и быстроту мышления. Собрал мусор, купил новый бюст и новый патрон. В общем, сделал «как и было». Но оставался один человек, пожилой грузин, который знал обо всем и мог выдать меня. Что ему стоило сказать: «Этот сопляк стрелял в товарища Сталина!». Но нет, он оказался порядочным человеком. Мир праху его!
Когда началась война, мои художественные способности тоже помогли. Меня с другими «писарчуками» отправили в штаб армии в Кутаиси. Там было так мирно, спокойно. Мы же привыкли к мысли, что быстро врага шапками забросаем. Командиром 46-й армии был генерал Черняк, получивший за прорыв Линии Маннергейма в недавней Финской войне Героя Советского Союза. Но вскоре пришел приказ о его переводе в Севастополь на должность заместителя командующего сухопутной обороной. А меня дали ему в качестве «толкового сопровождающего до Поти».
Мы ехали в одной машине. Я — рядом с водителем. Генерал, его жена и дочка сзади.

Прощаясь, жена генерала неожиданно сказала:
— Степан, у вас есть родные братья и сестры?
— Нет, я один у матери.
— Вот и Степан Иванович у нас один. Берегите его.
Я не понял, что это значит, о чем идет речь. И лишь водитель все прояснил, негромко сказав мне по-грузински: «Несчастный, ты едешь на фронт. В Севастополь!»
В Севастополь мы прибыли на борту эсминца «Ташкент». Работа в штабе чередовалась с выездами на передовую. Черняк был смелым человеком и далеко от линии фронта не отсиживался. Еще до Финской кампании он получил Орден Ленина за войну в Испании. На войне трудно сказать, что ждет в следующую минуту. Однажды Черняк подарил мне офицерский «вальтер» с инкрустированной ручкой за то, что я во время осмотра позиций нашел более удобное место, А в точку, где мы только что стояли, попал снаряд. Член военсовета, оставшийся там, был ранен, а его адъютант погиб.
Но настоящий ад в Крыму начался после провала Керченской операции. Руководил ею представитель Ставки Лев Мехлис. На фронте его очень не любили. Он совершенно не ценил жизнь солдата, к тому же был плохим военачальником, а когда шли неудачи, начинал перетасовку кадров, расстрелы. И именно Мехлис причастен к тому, что я заслужил орден. Я тогда был ранен в руку и бедро. Осколки из меня вытащили, наложили крепкие повязки. Мехлис написал какую-то записку и сказал: «Срочно доставить Буденному! Живым или мертвым!». Черняк не хотел отправлять меня в таком состоянии, но тут делать было нечего, и он выписал командировочное предписание... Штаб легендарного Буденного располагался в Керченских каменоломнях. Но немцы к тому времени уже всюду наступали, и прорваться к герою гражданской войны было трудно. Мы с водителем решили ехать напрямик. Нам очень повезло. То ли немцы в дождливых сумерках не заметили нас, то ли приняли машину за свою, но нас даже не обстреляли.
Прочитав записку, Буденный горько усмехнулся: «В общем, драпаете» — «Отступаем, товарищ маршал...». Потом он расспрашивал, как мы к нему добрались. После чего вытащил блокнот, вырвал из него листки и что-то написал. «Это ответ?» — спросил я. «Нет, — устало сказал Буденный. — Ответа не будет. Уже все бесполезно. Менять что-либо поздно. А главное — возможности нет. Так и передай...». Мне перевязали уже начавшие кровоточить раны и отправили в обратную дорогу, которая тоже простой не была. В машине я развернул листки. Оказалось, это представление к награде: меня к ордену Красной Звезды, а водителя — к медали «За Отвагу».
Во время эвакуации из Керчи я был тяжело ранен, чудо, что остался жив. К тому моменту, когда меня доставили в госпиталь в Орджоникидзе (Владикавказ), я потерял много крови, начиналось заражение. Меня спасли тем же способом, который применял еще Пирогов в прошлую Крымскую войну. Прикладывали к ранам на спине соляной раствор, физраствор. Это очень больно. Из спины вытащили двенадцать осколков. А тринадцатый, засевший слишком близко к седалищному нерву, побоялись трогать. Так он и остался во мне навсегда.
С войны я был демобилизован как инвалид I группы. Искал занятие для заработка. Пробовал торговать, шить босоножки.. И, в конце концов, нашел занятие по душе: в 1951 году я стал мотогонщиком по вертикальной стене. Это, вроде как, отдельный аттракцион, но в то же время уже и цирк. А через пять лет этой работы мне неслыханно повезло. Меня вызвал к себе худрук Союзгосцирка Евгений Михайлович Кузнецов и сказал: «Товарищ Серебряков, в Ереване создается армянский коллектив, и мы рекомендуем вас руководителем аттракциона с животными». Я даже немного растерялся от такого предложения. Ведь я — «вертикальщик». Но он пояснил, что раз я работаю на вертикальной стене, значит человек смелый, животных не испугаюсь. К тому же хорошо рисую, сам придумал конструкцию для двух номеров, да и фактурой не подкачал.
Я не знал, соглашаться мне или нет. Но тут же, в коридоре, друзья объяснили, что это неслыханная удача—ведь большой аттракцион с животными часто дело семейное, династическое, туда так просто не пробиться — и буквально затолкали обратно, в кабинет.
Была лишь одна загвоздка. Коллектив армянский, а фамилия у меня, армянина, слишком русская. Кузнецов предложил взять псевдоним. Но зачем что-то придумывать, если есть фамилия мамы — Иса-акян! Так я стал Степаном Исаакяном. Точнее «Степан Исаакян и аттракцион с экзотическими животными». Программа моя была очень яркая, красочная. Я первый придумал делать в цирке круговой занавес. Чтобы, как в театре, у зрителя было изумление при смене декораций. А сделанные мною пальмы Ролан Быков даже одалживал для своего «Айболита-66».

«ВАШ ФИЛЬМ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛСЯ ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ»

Может, и хорошо, что я не имел специального образования. Зато не было никаких шор, штампов. А в дрессуре главное—любовь, интерес к животному в сочетании со строгостью. У меня были бегемоты, обезьяны, шимпанзе, макаки, антилопа, зебра, попугаи, крокодилы, удавы. И у всех свой норов, свои привычки. Важно было не только найти подход к каждому, но и приучить их жить дружно, слаженно выполнять номера.

Дети очень любили художественные фильмы, снятые с моими животными (я в них был одним из режиссеров): «Украли зебру», «Новые приключения Дони и Мики». И не только дети. Как сказал глава Гостелерадио Сергей Лапин: «Ваш фильм про обезьяну очень понравился Леониду Ильичу. Он очень любит животных». Как же после таких слов было не снять продолжение «Зебры». Для «Дони и Микки» сценарий писали Курляндский и Хайт, а играли в нем такие звезды кинокомедии, как Савелий Крамаров, Алексей Смирнов.
Крамаров сначала сторонился моих обезьянок-шимпанзе. Но позже так с ними задружился, что я уже подшучивал: «Савелий, ты мне всех моих обезьян развратишь, нельзя же с ними столько целоваться». Он в ответ только весело махал рукой. Смирнов лее, сначала побаивающийся Манука, потом с удовольствием кормил его. А иногда даже вместе с моими ассистентами купал бегемота.
Да, я выступал и дружил с великими артистами. На моих глазах Юрий Никулин и Михаил Шуйдин выросли в лучшую коверную пару страны. С Маргаритой Назаровой (помните комедию «Полосатый рейс»?) и ее мужем познакомился, когда еще ездил по стене... С Никулиным мы придумали замечательную программу «Айболит». Он играл Бармалея, я — доктора Айболита. Позже, когда выходили его фильмы, уже с нецирковыми ролями, он всегда предупреждал меня. Смешная история связана с премьерой «Кавказской пленницы». Юра пообещал заехать за мной. А я устал за день и лег спать пораньше. Он позвонил в одиннадцать часов ночи: «Ты не забудь, мы за тобой заедем. Так что не волнуйся!». Потом еще часа через два: «Так ты не забыл, мы за тобой заедем. Не волнуйся!». Что ж — игра, так игра.

Я принял вызов. И где-то через часок сам перезвонил: «Послушай, я тут волнуюсь. Так в котором часу вы заедете?». В ответ услышал заспанный Юрин голос: «Мы квиты. Больше не звони».
ЛЮБОВЬ СО ВТОРОГО ВЗГЛЯДА
Когда-то давно я прочитал рассказы Уильяма Сарояна. Мог ли тогда подумать, что буду общаться с ним лично. Мы познакомились, когда писатель приезжал в Советский Союз. Он говорил на американском армянском, а я—на тбилисском армянском, и мы неплохо понимали друг друга. Поглаживая свои пышные усы с проседью, он сказал мне: «Хотя я родился в Америке и пишу на английском, но все равно считаю себя армянским писателем. Да, пусть слова в моих текстах английские, и описываю я Америку, но тот дух, который заставляет меня писать — армянский».
С друзьями детства, юности мы часто вспоминаем наш Тбилиси — этот большой, отдельный мир! Родственники сначала были против моей новой работы. Но потом, после чрезвычайно успешных гастролей, смирились. С тбилисским юношей Сережей Парадлсановым я подружился, когда отваживал его от сестры моего близкого друга Рубена. Удивительный человек. И еще было много-много друзей: Арно Бабаджанян, Леонид Утесов, Лев Кулиджанов...
Кто-то учил меня чеканке, когда во мне вдруг проснулась кровь предков, работавших по металлу. Кто-то просто дарил свое тепло. И я — в ответ. Кто сколько мог, потому что считать в дружбе — грех. Но главная удача моей жизни—жена Тамара. Я полюбил ее не с первого взгляда. Но где-то так со второго. На дне рождения нашей общей знакомой протянул руку, чтобы чокнуться бокалами и вдруг УВИДЕЛ ее. Мы живем вместе уже более пятидесяти лет. И рана амура, нанесенная столько десятилетий назад, нет-нет, да и сейчас порой напоминает о себе.

 


Читайте:


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Популярные истории:

News image

История Dodge, или как родились легенды американского а

Кому сейчас не известен логотип компании Dodge? Думается, найдется немного таких людей. Кстати, считается, что виной тому, что н...

News image

Как армянский нос помог Алану Микли стать дизайнером?

Имя Алана Микли, французского дизайнера армянского происхождения, давно стало брендом – весь звездный Голливуд, независимо от то...

News image

История владельца Motorola

Основатель «Моторолы» Пол Галвин прошел длинный путь, пока добился успехов. Родился в Гарварде 29 июня 1895 года, тяга к зарабат...

News image

Это все о нем: Стивен Балмер

Жизнь Стивена Энтони Балмера – невероятная история о громадном честолюбии, гениальности и харизме, напряженных усилиях и многочи...

News image

Истории успеха от бизнесменов

Редко, когда бывает, что первая работа является той самой «работой мечты». Однако все истории успеха начинаются именно с нее. Дост...

News image

Какими правилами руководствуются успешные люди

Никогда не сдавайтесь. Успешный человек отличается силой воли. Точнее все успешные люди всегда добиваются своей цели, поскольку ид...